История с Анастасией Ахметовой и Эльмирой Кулаковой, более известной как Эльмира Вайс, интересна мне прежде всего не с точки зрения уголовного права.
О виновности или невиновности людей должен говорить суд, и подменять его публицистикой было бы столь же неправильно, как заранее объявлять любое действие следствия политической расправой. Существеннее другое. Обе блогерши в публичном пространстве были известны именно как последовательные противники того, что они определяли как казахский национализм, русофобию и языковую дискриминацию. Теперь сами оказались в поле действия статьи о разжигании розни. И вот здесь начинается уже не уголовный, а политический разговор.
Национальный вопрос вообще опасно отдавать на саморегулирование общественным группам. Тем более людям, для которых поиск национализма, русофобии, казахофобии, сепаратизма или очередной «пятой колонны» постепенно превращается в постоянную общественную специализацию. В нормальном государстве национальная политика не может складываться как сумма столкновений подобных активистов. Главным институциональным носителем национального интереса должно оставаться само государство.
Причём национального- не значит этнического. Это принципиальная разница. Государство обязано защищать собственный язык, историческую память, культурное ядро, символы и сложившуюся государственную традицию. Казахстан странно выглядел бы, если бы начал оправдываться за то, что казахский язык является государственным, а казахская история составляет основу исторического нарратива страны. Но из этого совершенно не следует право какой-либо общественной группы устанавливать политические преимущества по происхождению. Государство одновременно является и носителем национального ядра, и гарантом равноправия граждан. Именно необходимость удерживать эти две вещи вместе и называется национальной политикой.
Проблемы начинаются там, где государство оставляет между ними пустоту. Пустым политическое пространство долго не бывает. Его тут же занимают добровольные арбитры национального вопроса. Один начинает профессионально искать русофобию. Второй- казахофобию. Третий обнаруживает угрозу государству в недостаточно быстром переходе общества на казахский язык. Четвёртый, наоборот, начинает воспринимать само усиление казахского языка как наступление национализма. У каждого своя аудитория, свои примеры, свои обиды и свой набор людей, которых следует ежедневно предъявлять обществу в качестве доказательства существования угрозы.
В какой-то момент возникает весьма специфический рынок. Я называю его рынком предпринимателей идентичности. Это не обязательно люди, сознательно желающие межнационального конфликта. Механизм может работать без всякого заговора. Просто общественная значимость такого активиста зависит от существования проблемы, с которой он борется. Если национализм почти исчез, профессиональному борцу с национализмом становится нечего делать. Если никто не ущемляет русских, исчезает востребованность ежедневного мониторинга русофобии. Если нет казахофобии, теряет смысл деятельность её профессионального разоблачителя. Поэтому сама структура публичной деятельности подталкивает к постоянному поиску новых эпизодов и повышению их значения.
Бытовой скандал становится межнациональным. Хамство конкретного продавца превращается в показатель отношения этноса к этносу. Неудачная фраза чиновника- в доказательство государственной политики. Единичный конфликт- в симптом наступления целой группы. Несколько таких эпизодов складываются в картину системной угрозы, после чего аудитории уже предлагается обсуждать не конкретный случай со всех сторон и разбирать суть и подоплеку, а выбирать сторону. Вот это я называю серым разжиганием.ь Для него вовсе не требуется писать: «ненавидьте такой-то народ». Это примитивный вариант, который легко обнаруживается и столь же легко пресекается. Современное производство межнационального напряжения значительно тоньше. Достаточно месяцами отбирать новости по этническому признаку. Постоянно подчёркивать происхождение участников конфликта. Приписывать группе свойства отдельных людей. Создавать ощущение, что вокруг идёт необъявленная борьба общностей, а задача автора- только вовремя показать читателю очередное доказательство.
Каждая публикация по отдельности может выглядеть совершенно безобидно. Иногда даже миротворчески. Но человек, читающий сто таких публикаций подряд, постепенно начинает смотреть на страну именно через этническую оптику. Перед ним уже не граждане Казахстана, среди которых встречаются хорошие, плохие, умные, глупые, порядочные и непорядочные люди. Перед ним казахи, русские, украинцы, уйгуры, группы, между которыми постоянно ведётся скрытый подсчёт взаимных претензий. Это и есть постепенное разрушение политической нации. И за этим обычно стоят заинтересованная сторона/или стороны.
Поэтому меня не убеждает позиция, согласно которой государство должно просто выбрать «правильных» активистов и поддержать их против «неправильных». Нет. Осаживать необходимо сам механизм приватизации национального вопроса. И казахского радикала, самовольно объявляющего себя голосом всего казахского народа, и профессионального борца с казахским национализмом, воспринимающего любое усиление национального самосознания как угрозу. Они кажутся антагонистами, но политически питают друг друга. И, надо понимать, чей-то умысел и первее и сильнее и упорнее…
Первому нужен второй: смотрите, говорят его сторонники, вот доказательство того, что казахам опять не дают быть хозяевами своей страны. Второму нужен первый: смотрите, отвечают его сторонники, вот национализм, о котором мы предупреждали. Каждый следующий виток одной стороны увеличивает ресурс другой. Очень быстро возникает замкнутый механизм взаимного производства радикализма. Государство в такой системе превращается из субъекта в арбитра чужого матча. Оно реагирует на очередной скандал, тушит очередной пожар, отвечает на очередное заявление, кого-то успокаивает, кого-то задерживает, кого-то вызывает на беседу. Но сама повестка уже производится не им. Вот этого Казахстану допускать нельзя.
Субъектность государства проявляется не только во внешней политике и способности спорить с великими державами. Гораздо раньше она обнаруживается внутри страны- в способности самостоятельно определять, что является национальным интересом, где проходит граница допустимого конфликта и на каких принципах разные группы существуют внутри одного политического пространства.
Если эту рамку задают активисты, значит государство уже уступило им часть собственной функции. В этом смысле история Ахметовой и Вайс показательна независимо от того, чем закончится следствие. Я сознательно не обсуждаю здесь конкретные публикации, которые стали основанием для уголовного производства, и тем более не выношу людям приговор. Это задача следствия, экспертизы и суда. Но сама ситуация напоминает о более старой проблеме: Казахстан слишком долго позволял частным людям выступать самоназначенными прокурорами по национальному вопросу. Причём это касается обеих сторон.
Украинский опыт интересен здесь именно поэтому, хотя его часто упрощают до бессмысленной формулы «вот до чего доводит национализм». Не национализм сам по себе разрушил украинское политическое пространство. Десятилетиями язык, историческая память, отношение к России, отношение к Западу, региональное происхождение и трактовка прошлого использовались разными политическими силами как инструменты мобилизации. Каждые выборы заново открывали те же швы. И постепенно спор о том, на каком языке говорить и каких исторических героев считать своими, перестал быть культурным спором. Он превратился сначала в спор о внешнеполитическом выборе, а затем о том, кому вообще принадлежит государство. Когда вопрос поставлен таким образом, договариваться уже поздно.
Для Казахстана это особенно важный урок. Мы исторически и демографически слишком сложная страна, чтобы позволить себе политический рынок этнических страхов. Но из этого совершенно не следует, что Казахстан должен отказаться от собственного национального содержания ради какой-то стерильной формулы интернационализма. Наоборот. Государство должно быть достаточно национальным, чтобы спокойно защищать казахский язык, казахскую историческую память и культурное ядро страны, не спрашивая на это разрешения ни у внутренних активистов, ни у внешних комментаторов. И достаточно государственным, чтобы одновременно пресекать попытки превратить это ядро в средство унижения других граждан. Здесь нет противоречия.
Но противоречие возникает только тогда, когда государство перестаёт само формулировать национальную политику. Тогда один активист начинает объяснять казахам, кто настоящий казах, другой — русским, почему им угрожают, третий — России, как здесь якобы притесняют русских, четвёртый — Западу, как здесь распространяется российское влияние. Национальный вопрос постепенно экспортируется наружу, а внутренние общественные группы превращаются в поставщиков аргументов для внешних центров. В этот момент проблема перестаёт быть просто вопросом дурного поведения в социальных сетях. Это уже вопрос субъектности.
Государство не обязано быть самым громким участником национального разговора. Оно вообще не должно кричать. Оно обязано установить правила, после которых крик перестаёт приносить политическую ренту. Национальный интерес должен быть институционализирован. Язык должен развиваться не благодаря языковым патрулям, а потому что существует государственная языковая политика. Межэтническое равноправие должно обеспечиваться не армией профессиональных разоблачителей русофобии и казахофобии, а законом и институтами. Историческая память должна формироваться историками, образованием и государственной культурной политикой, а не ежедневными сражениями пользователей Facebook. Именно в этом смысле главным националистом страны, если вообще пользоваться этим несколько провокационным выражением должно быть …государство. Не этническим националистом. А государственным. Потому что только оно отвечает не за одну группу, не за одну обиду, не за одну страницу в социальной сети и не за очередной громкий конфликт. Оно отвечает за Казахстан целиком.
А когда государство уходит из национального вопроса, свободное место занимают профессиональные производители межнациональной повестки. И тогда вопрос уже не в том, кто из них прав. Вопрос состоит в том: почему эту функцию вообще отдали неким, отчасти, маргинальным личностям?..
